Душевные Истории

У Егора Прохорова умерла жена. Так и не оправилась от последних родов.

Тут бы горевать и горевать, да пятеро ребят осталось. Старшему, Николке, девять. Илюшке – семь. Близнецам Саньке и Лёшке по четыре. И младшей только три месяца, Алёнке, доченьке долгожданной… Некогда горевать, когда дети есть просят. А уложит всех, полночи сидит в кухне, курит ...Поначалу Егор сам, как мог, крутился. Ну, свояченица приезжала, помогла чуток. Родных-то у них больше и не было. Хотела забрать Саньку с Лёшкой, мол, тебе полегче будет. Потом из опеки какой-то, что ли, приходили двое. Предлагали всех детей в интернат отдать.

Татьяна принесла соседу-имениннику пирог, но когда дверь приоткрылась, она выронила тарелку от увиденного.

Старик не выдержал одиночества в свой 75-й день рождения, и уже сидел на подоконнике у распахнутого окна.
Татьяна уже полчаса стояла на лестничной клетке, не решаясь нажать на звонок сорок второй квартиры. В руках она сжимала тарелку с еще теплым домашним пирогом, заботливо укутанную в чистое полотенце. Её сосед, Семен Петрович, не показывался во дворе уже три дня. Обычно он ровно в девять утра выходил за свежим батоном, а по вечерам сидел на лавочке, подставив лицо солнцу. Но последние дни его почтовый ящик пух от неоплаченных квитанций, а в окнах не горел свет даже в сумерки. Татьяна знала — сегодня у Петровича юбилей, семьдесят пять лет, но за весь день к подъезду не подъехала ни одна машина, и никто из родственников так и не пришел поздравить старика.
Наконец она решилась и тихо постучала. К её удивлению, дверь оказалась незапертой — она поддалась вперед, открывая вид на темную прихожую. Татьяна осторожно заглянула внутрь, ожидая услышать звук работающего телевизора или хотя бы шум воды, но в квартире стояла тяжелая, мертвая тишина.
— Петрович, вы дома? Это я, соседка... Пирога вот принесла, имениннику положено! — негромко позвала она, проходя по длинному коридору, пахнущему старым одеколоном и сквозняком.
Она замерла в дверях гостиной. Дед Семен сидел на подоконнике настежь распахнутого окна, глядя куда-то в пустоту вечернего двора. На нем был его единственный парадный костюм, идеально отглаженный, но висящий на исхудавших плечах как на вешалке. У его ног лежала огромная коробка в дорогой упаковочной бумаге, перевязанная пышным бантом. К ней была приклеена открытка: «Пап, с юбилеем! Совсем завалили делами в офисе, не вырваться. Курьер привезет подарок, надеюсь, понравится. Твой сын».
Татьяна похолодела, заметив, что старик даже не обернулся на её голос, а его пальцы, судорожно сжимавшие раму, медленно разжались. Эта яркая коробка, присланная сыном вместо себя, стала для него последним подтверждением абсолютной ненужности. Татьяна увидела, как плечи Семена Петровича мелко задрожали, он закрыл глаза и начал медленно заваливаться назад, в черноту пятого этажа.
В эту же секунду снизу, прямо из-под окон, кто-то во дворе отчаянно и громко закричал.
Тарелка с пирогом полетела на пол, разлетевшись белыми осколками по паркету. Татьяна бросилась к окну — не думая, не чувствуя собственного тела, — и вцепилась в пиджак Семёна Петровича обеими руками. Ткань затрещала, но выдержала. Старик завис — одной половиной тела уже за окном, ноги ещё цеплялись за подоконник. Его глаза были закрыты, лицо — мокрое от слёз, которые он, видимо, ронял в тишине, пока сидел здесь один, в своём парадном костюме, перед нераспакованным подарком.
— Петрович! — закричала Татьяна так, что у неё сорвался голос. — Семён Петрович, держитесь за меня!
Он не отвечал. Его тело было тяжёлым и безвольным, как мешок с песком, и Татьяна чувствовала, что её ноги скользят по паркету — она не удержит его долго. Ей было пятьдесят три года, она была невысокой полной женщиной с больными коленями и одышкой, поднимавшейся на пятый этаж по три минуты. Но сейчас что-то включилось в ней — что-то древнее, животное, то, что сильнее возраста и болезней.
Она упёрлась бедром в подоконник и рванула на себя. Семён Петрович качнулся, застонал и медленно повалился назад — в комнату, на Татьяну, на пол. Они упали вместе, неловко, больно — его локоть ударил её по рёбрам, она затылком приложилась о ножку стула. Но они были внутри. Оба на полу, живые.
Снизу продолжали кричать — кто-то из соседей, видимо, увидел силуэт в окне. Потом хлопнула дверь подъезда... читать далее..

«ЛИШНЯЯ В ГОРОДСКОЙ КВАРТИРЕ»

Тяжёлый эмалированный чайник с тонким свистком лениво закипал на блестящей электрической плите.
Тамара Васильевна тихонько поправила мягкие войлочные тапочки, подошла к панорамному окну на четырнадцатом этаже и с грустной улыбкой посмотрела вниз. Под окнами бесконечной серой лентой шумел чужой, холодный город: сотни машин непрерывным потоком неслись по мокрому асфальту, спешили прохожие в тёмных одинаковых куртках, а над крышами высоток висел белёсый бензиновый туман.
В этой просторной трёхкомнатной квартире с дизайнерским ремонтом, натяжными потолками и бесшумным лифтом женщина прожила ровно полтора года...

Ребенок угасал после страшной аварии. Хирурга нигде не было. Секунды таяли. И тут вперёд шагнул… уборщик со шваброй. «Я смогу». Через мгновение все замерли от того, что было дальше

Ночная мгла накрыла город Лисоврат густой, непроглядной пеленой. Древний, вымощенный булыжником тракт, ведущий к собору Святого Луки, был пустынен. Лишь старый фонарь раскачивался на ветру, отбрасывая пляшущие тени на мокрые стены. В этом районе, где старинные особняки ютились бок о бок с покосившимися лачугами, жизнь замирала с последним ударом колокола. Никто не ожидал, что именно в эту беззвёздную ночь в ворота больницы имени Григория Добросердова постучится судьба с ледяным, беспощадным лицом.
В приёмном покое, пропитанном запахом карболки и воска, дежурила старшая сестра милосердия Маргарита Леонидовна Званцева. Женщина с серебряными нитями в волосах и глазами, видевшими слишком много горя за тридцать лет службы. Она перебирала четки, поглядывая на часы. Её помощница, юная фельдшерица Ксения Ларина, дремала, положив голову на регистрационный журнал. Тишина была обманчивой, как затишье перед бурей. Маргарита Леонидовна чувствовала это, но не могла объяснить. Какая-то глухая тревога сжимала сердце.
Без четверти три дверь не открылась — она рухнула. С грохотом, расколовшим ночную тишину, в холл ввалились двое мужчин. Они не были санитарами. Один, огромный, с лицом, изрезанным шрамами, держал на весу самодельные носилки, сбитые из горбыля. Второй, низкорослый и вертлявый, прижимал к груди промасленный сверток. На носилках лежал мальчик. Ему было не больше двенадцати. Его лицо, перемазанное сажей и глиной, было искажено гримасой недетской муки. Он не стонал. Он молчал, и это было страшнее любого крика.
— Помогите! — голос громилы грохотал под сводами. — Шахта обвалилась! Его придавило!
Маргарита Леонидовна мгновенно преобразилась. Сонливость слетела с неё, как шелуха. Она резко встала, опрокинув стул.
— На каталку! Ксения, буди доктора Мирославского, живо!
Но фельдшерица Ксения застыла, глядя на мальчика расширенными от ужаса глазами. Из-под грязного тряпья, которым был укутан ребенок, на чистый кафельный пол падали тяжелые, темные капли. Маргарита Леонидовна привычным движением откинула ткань и едва не вскрикнула. Левая нога мальчика ниже колена была размозжена в кровавую кашу. Осколки берцовой кости торчали наружу, переплетаясь с ошметками мышц и обрывками штанины. Жгут, наложенный неумелой рукой, был затянут слишком слабо, и кровь продолжала сочиться толчками.
— Мы нашли его в отвале, — затараторил низкорослый. — Породу брали у Старой штольни, а там крепь гнилая…читать далее..

— Нагуляла ты его, Полина, я ведь не слепая и породу нашу насквозь знаю.

— Ты родила от чужого! — с ледяным торжеством бросила мне в лицо свекровь, брезгливо кивнув на детскую кроватку.
Ольга Сергеевна стояла посреди моей гостиной, побелевшими пальцами сжимая ручки дорогой кожаной сумки. В её глазах не было сомнений, там горела холодная, отвратительная уверенность палача, занесшего топор.
— Повторите, что вы сейчас сказали, — мой собственный голос прозвучал глухо, а в животе всё сжалось в тугой ледяной ком...

«Вот тебе подарок» — хохотала свекровь, громя веранду.

Громкий, режущий уши треск разорвал утреннюю тишину. Звук был такой силы, словно на первом этаже рухнул шкаф с посудой. За ним последовал звон осыпающегося стекла.
Светлана резко села на кровати. Одеяло комком свалилось на пол. Рядом подскочил Денис, судорожно протирая лицо руками.
— Что это упало? — хрипло спросил муж, щурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь плотные шторы.
Снизу, со стороны их новой застекленной веранды, донесся глухой удар дерева о дерево. Светлана не стала тратить время на поиски тапочек. Босиком, прямо в пижаме, она выскочила в коридор и бросилась к лестнице. Ступеньки неприятно холодили ступни. В воздухе висел тяжелый запах влажного торфа, раздавленной зелени и сырости.
То, что она увидела внизу, заставило ее замереть на нижней ступеньке.
Посреди веранды стояла Тамара Васильевна. Мать Дениса тяжело дышала, сжимая в руках массивную металлическую мотыгу на длинном черенке, которую она явно взяла в открытом сарае. Вокруг валялись куски земли, переломанные пополам стебли редких папоротников и острые осколки итальянских глиняных кашпо.
Светлана собирала эти растения несколько лет. А прямо под ногами свекрови лежал расколотый надвое антикварный комод — гордость Светланы, который она реставрировала своими руками целый месяц. Диванные подушки цвета слоновой кости валялись на грязном полу, истоптанные резиновыми сапогами.
— Мама?! — голос спустившегося следом Дениса сорвался. Он крепко сжал деревянные перила. — Ты что творишь?
— А-а-а, проснулись, голубки! А я вот решила уют вам навести. Раз уж родную мать на юбилей не позвали, так я сама приду. Дурында! Вот тебе подарок...читать далее..

ХОРОНИЛИ АЛЁШУ В СРЕДУ.

День был серый, ветреный. С реки тянуло холодом. Кладбище стояло на взгорке, и оттуда было видно всю деревню — два десятка дворов, старую ферму, покосившуюся колокольню без креста. Гроб несли четверо мужиков. Шли тяжело, скользили по глине. За гробом — мать. Одна. Больше никого. Ни родни. Ни жены. Ни детей. Только она.
Анна Григорьевна шла и смотрела прямо перед собой. Не плакала. Бабы, стоявшие у заборов, крестились и шептались:
— Одна осталась. Совсем одна.
— Сын-то у неё хороший был. В городе работал. На стройке. Упал с лесов. Насмерть.
— Грех-то какой. Матери сына хоронить.
— А муж у ней давно помер. Ещё когда пацан в школу ходил.
— Как жить-то теперь будет?

«Ешь, нищеброд», — смеялась одноклассница, пододвигая мне тарелку с объедками. Она не видела, что её муж уже стоит передо мной на коленях

— Ты точно хочешь туда идти? — Аня поправила воротник моего поло. — Кирилл, прошло двадцать лет. Ты уже десять раз всем всё доказал.
— Не всем, — я посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глядел уверенный мужчина сорока лет. Седина на висках, спокойный взгляд, часы стоимостью как «двушка» в нашем родном городе. Но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, всё ещё сжимался в комок восьмиклассник Кирюша, которому первая красавица школы Марина плюнула в портфель.
— Я просто хочу посмотреть в глаза, — сказал я. — Убедиться, что монстры из-под кровати исчезли.
— Монстры не исчезают, — тихо ответила жена, убирая невидимую пылинку с моего плеча. — Они просто стареют и теряют зубы. Возвращайся скорее. Мы с Данькой ждем. Ресторан «Аристократ» оправдывал название только ценником. В остальном это была ярмарка тщеславия провинциального разлива. Тяжелые портьеры, позолота, официанты с лицами, полными вселенской скорби. Я опоздал специально. Вошел, когда градус веселья уже перевалил за отметку «ты меня уважаешь?». Одноклассники, сбившись в кучки, обсуждали ипотеки, разводы и лысины. Я не надел костюм. Джинсы, джемпер, кроссовки. Дорогие, качественные, но без кричащих логотипов. Для них я должен был выглядеть именно так: «не поднялся», «обычный», «средний». Марину я увидел сразу. Она сидела во главе стола, как королева в изгнании. Время её не пощадило: тяжелый макияж уже не скрывал сетку морщин, а взгляд стал цепким, оценивающим, как у базарной торговки. Рядом с ней, развалившись на двух стульях, сидел Аркадий. Её муж. Владелец заводов, газет, пароходов. Я знал его досье наизусть. — О, смотрите, кто явился! — голос Марины прорезал гул зала. — Корнилов! Живой! Она встала, качнув внушительным бюстом. — А мы гадали: в тюрьме ты или спился. Выглядишь... — она окинула меня взглядом с головы до ног, задержавшись на кроссовках. — Скромненько. Жизнь потрепала? За столом захихикали. Те самые люди, которые двадцать лет назад ржали, когда она назвала меня «крысенышем». — Привет, Марин. Здравствуй, Аркадий, — я кивнул её мужу. Тот лениво повернул голову, жуя зубочистку. — Знакомы? — Заочно, — ответил я. — Садись, Корнилов, — Марина указала на стул с краю. — В ногах правды нет, да и денег, судя по всему, тоже. Я сел. Разговор тут же вернулся к любимой теме Аркадия — его величию. — ...И вот этот московский холдинг, «Вектор Групп», они мне сами звонят. Аркадий Петрович, говорят, спасайте, нам нужны ваши мощности. Контракт на столе, цифры — космос. Завтра подписываем. Я сжал стакан с водой. «Вектор Групп» — это я. Точнее, это одна из дочерних компаний моего фонда. И контракт действительно лежал на столе. Только не на подпись, а на расторжение. Аудит показал, что завод Аркадия — это дыра, через которую выводят деньги в офшоры, а оборудование там не меняли со времен Брежнева. — Аркаша у меня гений, — Марина погладила мужа по плечу, на котором висел пиджак, натянутый до треска. — Не то что некоторые. Её взгляд упал на тарелку соседа, который вышел покурить. Там осталась горка оливье, надкусанный хлеб и обглоданная куриная кость. В глазах Марины вспыхнул тот самый огонек. Злой, веселый. Огонек хищника, почуявшего слабину. Она перехватила тарелку и с грохотом поставила её передо мной. — Угощайся, Кирюша. Зал затих. — Ешь, нищеброд, — смеялась одноклассница, пододвигая мне тарелку с объедками. — Когда еще нормальную еду увидишь? Мы сегодня щедрые, у нас праздник. Аркаша всех кормит! Кто-то прыснул. Кто-то отвел глаза. Аркадий ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула. — Да ладно тебе, Марусь...читать далее..

30 ЛЕТ Я СОБИРАЛА ВСЮ РОДНЮ ЗА ПРАЗДНИЧНЫМ СТОЛОМ, ПОКА СЛУЧАЙНО НЕ УСЛЫШАЛА, ЧТО ОНИ ГОВОРЯТ ОБО МНЕ НА БАЛКОНЕ.

«К ней только из жалости ходят, чтобы старушку не обижать. Еда у нее вечно пресная, да и вообще скучно, зато рассуждает, будто кулинарный критик!»
Слова моей младшей сестры Ирины прозвучали с застекленного балкона отчетливо и звонко, прорезав прохладный майский вечер.
Я стояла у кухонного стола с тяжелым серебряным подносом в руках. На подносе дымился тончайший фарфоровый заварочный чайник с ароматным травяным чаем и стояла вазочка с моим фирменным ореховым рулетом, на сложное приготовление которого у меня ушел почти весь предыдущий день. Я замерла, ощущая, как земля уходит из-под ног.

Купив старую коляску, молодая мама нашла записку.

— Забирай вещи и уходи.
Максим стоял в дверях однушки, держа сумку Веры из роддома. За его спиной, на диване, сидела женщина. Ухоженная, в дорогом пальто, с маникюром.
— Это Инна, — сказал Максим. — Теперь я с ней.
Вера прижимала к себе двухнедельную Дашу. Ребёнок сопел, крошечный, ещё пахнущий роддомом.
— Я вкладывался в ремонт этой квартиры, — продолжал он, не глядя в глаза. — Имею право на жильё. Так что освобождай.
Инна зевнула, глядя в телефон.
Вера развернулась и вышла. В подъезде остановилась, прислонилась к стене. Даша захныкала. Вера качнула её, беззвучно шепча: «Тише, солнышко, тише».
Коммуналка на окраине. Вера когда-то сдавала эту комнату инженеру Виктору. Молчаливому мужчине лет сорока. Она позвонила ему:
— Виктор, я... можно мне пожить у вас? Пару недель.
Он приехал через час. Забрал её с вещами. Привёз в комнату, поставил раскладушку у окна, сам натянул ширму.
— Живи, — сказал коротко. — Сколько надо. Аренду не плати.
— Я не могу так...
— Можешь, — перебил он. — Это твоя комната.
Вера легла с Дашей и заплакала. Тихо, в подушку.
Первые месяцы слились в серый комок. Работа на складе. Коробки. Даша в переноске рядом. Стирка по ночам. Бессонница. Страх.
Виктор помогал молча. Чинил, приносил продукты, оставляя на столе: «Магазин по дороге, взял лишнее». Не лез с расспросами.
Когда Даше исполнилось семь месяцев, спина больше не выдерживала. Нужна коляска. Денег нет.
— Сходи к Семёнычу на барахолку, — сказал Виктор. — Скажешь, от меня.
Семёныч — дед в ватнике — вытащил синюю коляску. Потёртая, но целая.
Дома Вера отмывала её. В потайном кармашке капюшона нащупала бумагу.
Записка. Почерк ровный:
«Если читаете это — у вас есть малыш. У меня его больше нет. Хочу, чтобы эти деньги принесли счастье вашему ребёнку. Идите в старый парк, к заброшенному колодцу. В нише найдёте то, что оставил незнакомец».
Вера перечитала три раза. Руки тряслись.
На следующий день оставила Дашу с соседкой и пошла в парк. Колодец нашёлся у дальней ограды — заброшенный, кладка осыпалась.
В нише, под камнем, лежал свёрток.
Детские вещи. Подгузники. Распашонки. Комбинезон. И конверт с деньгами. Столько, что хватит на полгода.
Она опустилась на землю рядом с колодцем. Села прямо в грязь. Слёзы пошли сами — горячие, облегчающие.
Кто-то позаботился. Незнакомый человек оставил это для неё. Для Даши.
Виктору она не сказала ничего. Просто стала жить чуть легче.
Через месяц Виктор собрал вещи.
— Уезжаю на стройку, — сказал он. — Командировка долгая. Года на три, может четыре. Комната твоя.
— Виктор...читать далее..