Ольга Брюс

Продолжение первой книги "Полынь - трава горькая"

На хуторе Полину сторонятся из-за мрачной репутации её покойной бабки. Несмотря на дерзкий нрав и способность дать отпор любому, девушка изо всех сил стремится наладить отношения с жителями - ведь они почитают её за таинственный дар, перешедший по наследству. В этом противоречии - ключ к её непростой судьбе. https://vk.cc/d2YPXB

гормоны, МРТ – всё. И у нас есть результаты.
Татьяна смотрела на него и ждала.
– Опухоль есть, – продолжил врач. – Она на месте. Мы её видим. Вот здесь, – он повернул к ней монитор и показал пальцем на светлое пятно на снимке. – Это аденома гипофиза. Доброкачественная.
Татьяна не сразу поняла, что он сказал.
– То есть...
– То есть это не рак. Это аденома. Доброкачественная опухоль. Она растёт медленно и не даёт метастазов. Удалить её можно без проблем. Это плановая операция. Трансназальная, через нос. Без трепанации. Восстановление – неделя, может, две. И всё.
Он улыбнулся. Татьяна смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
– А головные боли? Тошнота?
– Это следствие. Опухоль давит на сосуды и на зрительный нерв. После операции всё пройдёт. Вы забудете о них. Совсем.
– Вы уверены?
– Уверен. Мы перепроверили дважды. Это не рак. Вы будете жить.
– Тогда почему же раньше вы говорили, что речь идёт об онкологии? Вы ошибались?
– Ничего не могу сказать, – развёл он руками, а Татьяна подумала о Полине и её молитвах.
Она вышла из кабинета, села на стул в коридоре и долго смотрела на стену, чувствуя облегчение, радость, благодарность. Всё сразу.
Она достала телефон и набрала Тимура.
– Тимур. Это не рак. Они ошиблись. Это не рак.
На том конце молчали. И вдруг Тимур сказал то, чего она никак не ожидала услышать:
– Я тебя люблю...
***
Вечером они долго сидели на кухне в квартире Татьяны. Дети уже спали. На столе стояли две чашки чая, и в окне горел фонарь, освещая двор.
Тимур сидел напротив Татьяны и смотрел на неё. Он не говорил. Просто смотрел, как будто видел её впервые. Как будто она была чудом, которое он боялся спугнуть.
– Ты что? – спросила Татьяна.
– Ничего, – ответил он. – Просто смотрю.
Татьяна улыбнулась. Она встала, обошла стол и подошла к нему. Тимур поднял голову, и она села к нему на колени.
– То, что ты сказал мне по телефону, Тимур… Это правда?
– Да.
Она поднялась и повела его за собой. Он пошёл, не спрашивая, не споря. Просто пошёл, потому что она вела его за руку, и он был готов идти за ней куда угодно.
В спальне было темно, только свет уличного фонаря падал через окно на кровать. Татьяна закрыла дверь и повернулась к нему. Тимур стоял и смотрел на неё.
– Ты уверена? – спросил он тихо.
– Уверена, – ответила она.
***
Стас собрал мужиков за большим столом в доме Анисина, и Полина поставила перед ними чай и тёплые ещё пирожки.
– Мне надо понять, как тут всё устроено, – говорил им Стас. – Я городской, в фермерстве ничего не понимаю, но хочу разобраться.
– А зачем тебе это?
– Затем, что Егорыч мне всё доверил, и я не хочу, чтобы его дело пропало. Так что, мужики, будем расширяться.
– Расширяться?
– Да. Обдумать только всё надо хорошо. Николай поправится, и его подключим.
– Это правда, что ты всё ему оплатил?
– Давайте к делу, – ушёл от темы Стас.
Они просидели ещё час, обсуждая, что нужно сделать в первую очередь. Когда все ушли, Стас вышел во двор и сел на крыльцо. Полина подошла и села рядом.
– Ты правда хочешь этим заниматься? – спросила она.
– Хочу, – ответил Стас. – Я всю жизнь делал не то, что хотел. Теперь хочу делать что-то нужное и полезное…
Полина положила голову ему на плечо:
– У Татьяны не онкология, она звонила. Я так рада за неё.
– Я тоже, – Стас обнял Полину и поцеловал в макушку. – Ты пахнешь чем-то таким родным…
– Это пахнет полынь…
– Я люблю тебя, Полынь моя…
– А я люблю тебя, Стас. 
– Наконец-то мы дома… *** Готовимся читать третью книгу***

Полынь - 2, глава 75 Александр добрался до Сосновки уже ближе к полудню, когда двор был полон народу, среди которого ему быстро удалось затеряться и услышать много новостей и всяких подробностей. Он осмотрелся, заметил Стаса и Тимура и натянул кепку на глаза. Хм, а вот Полина и Татьяна, разговаривают о чем-то с какой-то немолодой женщиной.
Стас вышел встретить приехавшего батюшку, началось отпевание, потом процессия тронулась к кладбищу. Александр отошёл в сторонку, притаился у забора и стоял там, глядя на проходивших мимо людей с венками в руках; на Стаса и Тимура, которые вместе с другими мужиками несли мимо него гроб Анисина; на Полину и Татьяну, шедших следом.
Пропустив их и двигающуюся за ними толпу, Александр достал телефон.
– Здорово, – сказал он негромко. – Это я. Узнал. Польщён. У меня есть интересная информация про Вепря и его бабу. Да, дорого. Но она того стоит.
***
Татьяна и Тимур уезжали из Сосновки на третий день после похорон. Утро было тихим и тёплым, и полынь во дворе пахла сильнее, чем обычно. Тимур загрузил вещи в машину, Платон сидел на крыльце с Митькой, а Алёнку держал на руках Стас.
Полина стояла у калитки, и в её глазах читалась та особая грусть, которая наваливается, когда приходится расставаться с тем, кто стал родным.
– Когда ты записалась на обследование? – спросила она Татьяну.
– На послезавтра, – ответила та. – Я тебе позвоню и всё расскажу. А может быть, и приедем к вам ещё.
– Приезжайте. В любое время. Дом большой.
– Приедем, – Татьяна улыбнулась. – Обязательно. И спасибо тебе.
Она обняла Полину крепко. Потом наклонилась к Митьке и погладила его по голове.
– Митя, – сказала она. – Ты следи за мамой. Хорошо?
– Хорошо, – ответил Митька серьёзно.
– А где же Тимур? – повернулась Татьяна и посмотрела по сторонам.
– С Гришкой попрощаться пошёл, – ответил ей Стас.
***
– Ну что, брателло, – говорил тем временем медведю Тимур. – Вот, как обещал: ведро моркови и мёд. Засахаренный, подсолнечный, прошлогодний. Мужики так сказали. Если что, не обессудь, брат, я в медах не силён.
Гришка подошёл к Тимуру, принюхался, фыркнул, понюхал мёд, лизнул.
– Морковь, если что, мытая, – предупредил его Тимур. – Ладно, бывай, брат, авось ещё свидимся…
Гришка позволил ему потрепать себя за ушами и вздохнул, когда Тимур вышел из загона.
***
На прощание Тимур подал Стасу руку.
– Ты знаешь, где меня найти.
– Знаю, – Стас пожал его руку. – Спасибо.
– Не за что. – Тимур помолчал. – Если что, звони. Я приеду.
Он сел в машину, Татьяна устроилась рядом с Алёнкой, Платон забрался на заднее сиденье. Мотор загудел, и машина медленно выкатилась за ворота. Полина, Стас и Митька вышли следом, стояли и смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.
***
Татьяна пришла в клинику к восьми утра, когда коридоры были ещё полупустыми, и в них пахло свежей влажной уборкой. Она записалась на полное обследование заранее, и теперь сидела в очереди, держа в руках направление и глядя на стену, где висели плакаты о здоровом образе жизни.
Первым был невролог. Молодой, в очках, с быстрыми пальцами. Он проверял рефлексы молоточком, водил ручкой перед её глазами, просил следить за кончиком, нажимал на точки на лице и шее, задавал вопросы, на которые она отвечала медленно, потому что болела голова.
– Головокружения?
– Бывают.
– Тошнота?
– Есть.
– Обмороки?
– Раньше были. Теперь нет.
Врач что-то записал в карту.
Потом отправилась сдавать кровь. Много крови. Из вены, из пальца: на сахар, на гормоны, на онкомаркеры. Потом МРТ. Это было самое долгое. Ей сказали, что нужно лежать неподвижно, и она лежала, думая о том, что этот аппарат сейчас видит её изнутри. Видит то, что она сама не может увидеть. Видит опухоль.
После МРТ был ещё врачи и ещё какие-то кабинеты.
И вот перед ней снова её невролог Соколов Виктор Павлович. Смотрит на снимки на экране, потом на неё, потом снова на снимки.
– Татьяна Владиславовна, давайте поговорим. Присаживайтесь.
Они сели. Врач сложил руки на столе и посмотрел на неё внимательно.
– Мы провели полное обследование. Кровь,

ыбнулась сквозь слёзы.
– А если я буду очень далеко?
– Тогда просто позови меня. И я сам к тебе приду…
***
На следующий день Никита повелел собрать всю дворню. Они стояли перед крыльцом, и на лицах у них было недоумение. Что случилось? Зачем позвали? Уж не беда ли какая? Али ещё что…
– Объявить вам хочу волю мою, – сказал Никита встревоженному люду. – Ежели есть среди вас пары, готовые обвенчаться друг с другом, объявитесь. Про Андрея с Матрёной мне уж известно, может и ещё кто пожелает. Скажитесь, если таковые есть, и тогда в субботу мы устроим большой праздник со столами и весельем, сразу после венчания его начнём, не дожидаясь Покрова.
– Барин! – бросились ему в ноги два парня и две девушки, – благослови!
Вышли и низко поклонились ему кузнец с Матрёнушкой.
– Ай да барин, – качнула седой головой стоявшая чуть поодаль Голиндуха и вдруг потемнела лицом, увидев то, что дано было видеть только ей…

т свадьбы поразмыслить с тобой хотел. Ты не думай, я не против, но приличия есть приличия. Сам ты об этом, я вижу, говорить не спешишь. Стало быть, придётся мне всё решить. Пока год не минует со дня гибели твоего дядюшки, Никита Алексеевич, о свадьбе вашей с внучкой нашей Анной Гавриловной и думать нечего. Траур. Люди не поймут, осудят.
– Я понимаю, – Никита кивнул. – И согласен подождать.
– И ещё, – Шувалов помолчал. – Я уж сказывал, что мы с Марфой Васильевной решили попутешествовать, родню навестить, по всей России-матушке разбросанную. Хотим показать Аннушке края разные. Пусть до замужества мир посмотрит, а то потом станет домоседничать, уже нигде не побывает. Мы и на Вязьму заедем, и на Смоленщину. На Макарьевскую заглянем, а там, глядишь, и вниз по Волге спустимся…
– Конечно, – Никита улыбнулся. – Поезжайте, повеселите Анну Гавриловну. Ей полезно. Молодая. Пусть посмотрит.
– А ты не обижаешься? – Шувалов прищурился.
– Что вы, Аркадий Андреевич. Приличия нужно соблюсти, вы правы, что уж тут. А год – он быстро пройдёт.
Шувалов хлопнул его по плечу и отошёл. Никита посмотрел ему вслед и выдохнул… За год много чего может произойти…
***
Шуваловы уехали на девятый день, тепло простившись с молодым графом. Вместе с ними отправился и Владимир. Никита вызвался проводить их до города.
– Ну, граф, – сказал Владимир ему на прощание, прежде чем обнять, – вот, пора и мне честь знать. Понадоблюсь – пиши. Я в Петербурге буду, али в Москве. Найдёшь.
– Найду, – Никита улыбнулся. – Спасибо тебе, князь, за всё...
– Брось, – Владимир махнул рукой. – Сочтёмся.
Он вскочил в седло, кивнул на прощание и поскакал рядом с каретой Шуваловых.
***
Арина совсем оправилась. Щёки её порозовели, глаза заблестели, и походка стала прежней – лёгкой и быстрой. Она больше не сидела в своей комнате, не пряталась от людей. С утра проведывала бабушку Голиндуху, днём помогала Акулине или месье Шерве, не желая бездельничать, а вечером прогуливалась с Никитой, который тоже освобождался от множества своих дел.
Как-то за ужином Никита взял руку Арины и прижал её к своим губам:
– Хочу тебя порадовать, – сказал он. – Что ты хочешь, Арина? Говори. Всё сделаю. Новое платье? Украшения? Хочешь, в город поедем?
Арина задумалась. Потом посмотрела на него и улыбнулась.
– Пойдём к реке. Просто погуляем. Мне ничего не надо. Мне надо, чтобы ты рядом был.
Они уже свернули к реке, как вдруг Арина остановилась: у кузни, в тени, стояли двое – Матрёна и кузнец Андрей. Они о чём-то шептались, склонив головы, но, увидев графа и Арину, отпрянули друг от друга.
– Ой, барин! – вскрикнула испуганно девушка.
– Ваше сиятельство! – низко поклонился Андрей.
Никита ответил на поклон и вместе с Ариной прошёл мимо, не желая мешать влюблённым.
– Пожени их, – попросила графа Арина. – И всех остальных тоже. Кто хочет. Пусть будут счастливы. Вот и порадуешь меня.
Никита улыбнулся:
– Хорошо. Завтра же объявлю.
Они пошли дальше. К реке, к тому самому берегу, где всё началось.
Вода блестела в лучах заходящего солнца, ветер шевелил камыши, птицы перекликались вдалеке. Арина опустилась на траву и обхватила колени руками. Никита сел рядом.
– Знаешь, – сказала Арина. – Я иногда думаю, а вдруг в какой-то момент мне нужно будет снова исчезнуть? Попала же я как-то сюда.
Вместо ответа Никита привлёк её к себе и коснулся губами её губ. Здесь, у реки, они встретились, здесь и впервые поцеловали друг друга, сливаясь дыханием и каждым изгибом губ. Долго-долго целовал Арину склонившийся над ней граф, а потом сказал, глядя ей прямо в глаза:
– Никуда я тебя от себя не отпущу.
– Кто я тебе, Никита? – вздохнула Арина. – Ни подруга, ни невеста, ни жена. Гостья… Как пришла в твою жизнь, так исчезнуть могу.
Никита помолчал, посмотрел на реку и заговорил снова.
– Ты не гостья, ты моя любовь и другой мне не надо. Слушай меня, Арина. Я построю на этом берегу башню. Высокую-превысокую, до самого неба. И на самом верху постоянно будет гореть костёр, чтобы ты отовсюду могла увидеть его, тогда ты вернёшься ко мне.
Арина ул

Река - 52 Карету старого графа Разумовского нашли рано утром. Она лежала на боку в придорожной канаве, вёрст за пять от имения. Одно колесо было сломано, оглобли вывернуты, внутри – сам Пётр Григорьевич, бездыханный. Вокруг кареты тела крепостных, вот уж сколько месяцев вывезенных им со Смоленщины. Чаяли домой попасть вскорости… Не доехали, сердешные, до родных мест, не видать им семей своих, вознеслись на небо души крещёные, осиротели их детушки, овдовели жёны, поблекнут от горьких слёз очи материнские. Лежать в чужой земле горемычным…
Никите Алексеевичу доложили обо всём к полудню. Он стоял в кабинете дяди, глядя на опустевшее кресло, и слушал сбивчивый рассказ приказчика. На место происшествия прибыли сыскари да солдаты, потоптались, посмотрели, сделали нужные записи и постановили: граф был ограблен и перебит вместе с людьми шайкой разбойников. На том дело было и покончено.
Похороны назначили на третий день. Никита распорядился сделать всё как полагается. Гроб дубовый, обитый дорогим бархатом, службы все положенные, обрядность как следует, поминальный стол не хуже, чем у других. Никита не любил дядю, но и ненависти к нему больше не питал. Погибель всё покрывает, потому и проводить Петра Григорьевича Никита решил по-человечески, по православному.
На похороны съехались все помещики. Соседи, дальние родственники, знакомые. Приехали Шуваловы – Аркадий Андреевич с Марфой Васильевной и Анной Гавриловной. Приехали и те, кто его не знал. Были все: кого старый граф когда-то принимал у себя, с кем судился, с кем мирился. Не проститься с усопшим – грех великий, а обиду на него держать и вовсе незамолимый. Все стояли у могилы, крестились, говорили положенные слова. Только Салтыковой не было. Она не приехала. И все об этом шептались.
– Слыхали? Дарья Николаевна-то под домашним арестом живёт, – говорил князь Мышецкий, оглядываясь по сторонам. – Казённые люди при ней. День и ночь. Никуда не выходит. Никого не принимает.
– Да что вы говорите? – ахала какая-то дама. – Как же так?
– А вот так. Следствие идёт. Из Москвы приехали. Сенатские. Ищут правду. Говорят, столько злодейств нашли, что и не перечесть. Людей в подвалах держала. В крови купалась. Живых хоронила. Страшно слушать.
– Быть не может!
– Бывает, матушка. Ох, бывает. И не такое бывает. Только теперь ей конец. Государыня сама велела разобраться. А она, слышали, ещё и жалобщиков сжечь повелела. В амбаре, вместе с детьми. Но московские следователи помешали ей в том. Вот как.
Женщины крестились. Мужики качали головами. Все понимали: Салтыковой больше не быть в силе. Её время прошло, как и время старого графа. Новая метла по-новому метёт, что-то будет теперь, когда престол снова женской рукой управляться начнёт. Вон, при Анне Иоанновне какое лютое время было, старики рассказывали, не приведи Господь…
Никита стоял у могилы, но не слушал пересуды. Он думал о другом: вот теперь он один, и имение перешло к нему безраздельное. Всё, о чём он мечтал, сбылось. Только зачем так-то? Пусть бы дядя жил, лишь бы подальше от него и от Арины. Никита с трудом сдержал улыбку, вспомнив, как она обрадовалась платьям, которые он принёс ей. Она с каждым днём чувствовала себя лучше, и только известие о страшной гибели старого графа заставила её нахмуриться и тяжело вздохнуть. Боялась она его, а вот взяла и пожалела. Добрая душа у неё и чистая…
Три дня поминали Петра Григорьевича собравшиеся в имении гости, и всё это время Арина не выходила из своих покоев, отдыхала, подолгу разговаривала с навещавшей её Акулиной, и радовалась минутам, когда Никите Алексеевичу удавалось заглянуть к ней. Старая Голиндуха в большой дом идти отказалась, жила в каморке, при людской. Она совсем уж оправилась, а приставленную к ней девку Матрёнушку называла дочушкой за её заботу.
Перед отъездом домой, вечером третьего дня после похорон, к Никите подошёл князь Шувалов. Аркадий Андреевич был серьёзен и, взяв Никиту под руку, повёл его по аллее, не зная с чего начать разговор.
– Никита Алексеевич, – заговорил он, наконец. – Я насчё

Не «зайка» и не «котёнок»: как супруги называли друг друга в старину.

Сегодня мы привыкли к привычным «любимый», «любимая», «дорогой», «родная». А в старину для близкого человека существовало множество удивительно красивых обращений. Некоторые звучат непривычно для современного уха, зато сколько в них тепла, нежности и смысла!

Как мужчина мог называть свою жену?
Не просто по имени и не безлико, а так, будто вкладывал в слово частичку души:

«Душенька моя» — будто признавался: ты — самое родное, что у меня есть, моя вторая половина.
«Голубушка» — нежное, певучее слово из народных песен. В нём слышится тихая забота и привязанность.
«Лебёдушка» — образ, в котором соединились красота, чистота и верность: ведь лебеди славятся тем, что создают пару на всю жизнь.
«Люба моя» — коротко и без лишних объяснений: ты — моя любовь.
«Ладушка» — от слова «лад»: та, с которой в доме тепло, спокойно и всё идёт как надо.
«Краса ненаглядная» — так говорили, когда от одного взгляда на любимую захватывало дух.
«Зазнобушка» — слово с особым оттенком: та, что поселилась в сердце и не даёт о себе забыть.
А как жена обращалась к мужу? В этих словах — и восхищение, и благодарность, и вера в него:

«Сокол мой ясный» — образ силы, удали и мужской красоты. Сокол в народной традиции — птица гордая и стремительная, и назвать так мужа значило признать его доблесть.
«Свет очей моих» — будто без него мир тускнеет, а с ним становится светлее и теплее.
«Милый мой» — простое слово с глубоким смыслом: милый — значит дорогой сердцу.
«Друг мой любезный» — тут муж — не только супруг, но и самый надёжный союзник.
«Суженый мой» — в этом слове живёт представление о судьбе: тот, кого сама жизнь предназначила быть рядом.
«Услада сердца моего» — почти строка из старинной песни: так выражали особую радость от того, что любимый рядом.
«Кормилец» — обращение, в котором звучит уважение к его роли: тот, кто оберегает и поддерживает семью.
В этих словах не было суеты. Их произносили не для галочки, а как маленькое признание. Не «красивая», а «краса ненаглядная». Не «любимый», а «сокол ясный». Не «родная», а «душа моя».

Кажется, в этих старинных обращениях скрыто что-то очень ценное: умение видеть в близком человеке не просто спутника, а целый мир.

А какое обращение вы бы вернули в современную речь? «Душа моя», «голубушка», «сокол мой ясный» или «краса ненаглядная»?
————-
Пы.Сы: откуда я родом, принято мужа называть по фамилии 😄 Что я часто и делаю 😃
UPD: с комментами опять беда. Ждем-с