ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ

Эти двенадцать улыбающихся девушек уничтожили 775 гитлеровцев! 1945 год. Перед нами снайперы Красной армии, прошедшие фронтовыми дорогами до Победы. За спокойными лицами, орденами и медалями скрываются месяцы смертельной опасности, ожидания и тяжёлых боёв.Они были совсем молодыми, но в решающий час встали на защиту Родины наравне с мужчинами. Работа снайпера требовала невероятной выдержки, меткости, хладнокровия и умения часами оставаться незаметной для врага. Каждая из этих девушек внесла свой вклад в освобождение советской земли и разгром нацизма. Их улыбки в победном 1945-м особенно дороги, потому что они выстояли, победили и получили возможность снова жить под мирным небом.

Тридцать лет я хранила тетрадь рецептов свекрови. После ремонта у сына она пропала. Я была уверена, что невестка её выбросила
Тетрадь мне отдала мама Коли перед смертью. Старая, в клеёнчатой обложке, страницы в пятнах от масла. Её почерк, её рецепты, её «соли на глаз».Я дала её сыну на время, Лена хотела научиться печь «бабушкин» пирог. А потом у них начался ремонт, и тетрадь пропала.На мой вопрос Лена отвечала: «Найдём, Антонина Петровна, всё в коробках». Прошёл месяц. Два. Три.Я уже не спрашивала. Я решила, что её выбросили вместе со старыми обоями. Ночами плакала. Это была последняя память о свекрови.На мой день рождения Лена принесла большой свёрток. Внутри — книга. Твёрдая обложка, на обложке фото Колиной мамы.«Рецепты Анны Степановны».Она три месяца перепечатывала тетрадь. Каждый рецепт, с пометками на полях, со всеми «на глаз». Сфотографировала страницы с пятнами. Напечатала пять экземпляров: мне, сыну, внукам.А саму тетрадь положила сверху. Целую.Я не могла говорить. Просто обняла её.Теперь эта книга стоит у меня на кухне на самом видном месте.А в вашей семье хранят старые рецепты?

Две недели сосед сверху включал пылесос ровно в два часа ночи. На пятнадцатую ночь я пошла разбираться в пижаме
Я человек терпеливый. Нет, неправда. Я человек, который терпел ровно две недели, потом взял скалку для убедительности и поднялся на этаж выше.Дверь открыл мужик лет тридцати пяти. Небритый, в футболке с пятном, глаза красные. В одной руке пылесос. Работающий.Я уже открыла рот, чтобы высказать всё. И тут из комнаты раздался тоненький плач младенца.Он выключил пылесос — и плач стал громче. Включил — затих.— Простите, — сказал он. — Это единственное, от чего она засыпает. Жена в командировке на месяц. Я уже не понимаю, какой день недели.Скалку я спрятала за спину.На следующий день я купила ему колонку и закачала туда три часа записи пылесоса. Да, такое бывает. Белый шум. Сработало с первой ночи.Теперь по субботам он приносит мне кофе, а малышка Варя машет мне ручкой с балкона. А я впервые за две недели высыпаюсь.Иногда за самым раздражающим шумом стоит человек, которому просто тяжело.А вы ходили разбираться с соседями и оказывались не правы?

Жара стояла невыносимая. Дарья сидела за столом, разрезала абрикосы.
И вдруг услышала звук.
Тонкий, жалобный писк у порога. Открыла дверь — у куста сирени лежал свёрток. Небольшой, неуклюже закутанный в ткань.
Из-под ткани показалась крошечная ручка.
Мальчик был новорождённым — может, несколько часов от роду. Дарья внесла его в дом, положила на кровать, обернула полотенцем. Кормила с ложечки сладкой водой до утра.
Утром пошла к фельдшерице. Та осмотрела, покачала головой.
— Крепкий. Выживет. Куда его теперь?
— Ко мне, — сказала Дарья.
Ей было сорок семь. Детей никогда не было — не сложилось. Муж умер рано, она жила одна на краю деревни, держала огород, сушила фрукты, держала кур.
Деревня гудела.
Кто подкинул? Чей ребёнок? Смотрели на молодых женщин — кто пополнел за зиму, кто куда-то уезжал и вернулся. Говорили разное. Но никто не признался.
Дарья назвала мальчика Алёшей. Оформила опеку.
Растила сама.
Алёша вырос крепким, спокойным, похожим на Дарью — не лицом, а характером. Той же основательностью, той же привычкой делать дела не торопясь, но до конца.
В восемнадцать уехал учиться в город. Возвращался каждое лето. Дарья к тому времени уже плохо ходила — ноги болели, спина не слушалась.
Она умерла, когда ему было тридцать два. Тихо, во сне, в августе — в ту же жару, в которой когда-то нашла его у порога.
Алёша приехал хоронить. Стоял у гроба и не плакал — просто держался прямо, как она его учила держаться.
На похоронах собралась вся деревня. Дарью любили — не шумно, по-деревенски, но крепко.
У могилы взяла слово Нина Захаровна — старуха, самая старая в деревне, девяносто лет, помнившая всех и всё.
— Дарья была особенным человеком, — начала она. — Особенным потому, что взяла то, от чего другие отказались. И не попрекнула ни разу.
Она помолчала.
— Я знаю, чей это был ребёнок, — сказала она. — Знала всегда. Дарья тоже знала. Мы договорились молчать. Теперь её нет, и молчать больше незачем.
В толпе стало совсем тихо.

Вчера ходил на сельское кладбище. После сильного ветра дорожки засыпало листьями, возле оград лежали сухие ветки.
Навёл порядок на могилах родителей, собрал мусор и уже собирался уходить. Рядом заметил старую покосившуюся ограду. Внутри всё заросло травой, а табличку на кресте почти невозможно было прочитать.Раньше я проходил мимо и думал, что родственники когда-нибудь сами приедут. Но годы идут, а к этой могиле, похоже, давно никто не приходит.Вернулся за граблями. Убрал листья, вырвал сухую траву, поправил несколько камней и поставил в банку ветку рябины.Работы оказалось минут на двадцать. Когда закончил, место уже не выглядело совсем заброшенным.Я так и не смог разобрать имя человека. Не знаю, кем он был, где работал и почему рядом не осталось родных. Но когда-то его тоже кто-то ждал домой, садился с ним за один стол и переживал, если он долго не возвращался.Наверное, память заключается не только в том, чтобы помнить знакомых. Иногда достаточно просто не пройти мимо человека, чьё имя уже некому произнести.Вы ухаживаете за заброшенными могилами, если видите их рядом с родными?

Отсидел восемь лет и вернулся в родное село — шарахались все, кроме одной женщины.
Гравий хрустел под подошвами старых ботинок, разнося гулкое эхо по сонной улице Березовки. Андрей не был здесь восемь лет. Ровно столько отмерил ему суд за нелепую ночную аварию, унесшую жизнь его лучшего друга Сергея. Срок он отбыл от звонка до звонка, но родная деревня вынесла собственный, бессрочный приговор.
Пока он шел к родительскому дому, улица словно вымирала. Соседи торопливо задергивали занавески, мужики у сельпо демонстративно отворачивались и сплевывали под ноги, а бывшие приятели переходили на другую сторону дороги. Андрей чувствовал кожей эту глухую, ледяную стену презрения. Родительский дом встретил его заколоченными окнами — мать с отцом не выдержали позора и людской травли, уехав в неизвестность еще на третий год его заключения. Идти было некуда, дышать стало нечем.
— Чего застыл на ветру, Андрей? Иди в дом, самовар уже остывает, — раздался за спиной негромкий, чуть хриплый голос.
Он остолбенел. У калитки аккуратного белого домика стояла Анна Васильевна — мать Сережи. Та, чью жизнь он разрушил в один миг, та, чьих глаз он боялся больше всего на свете. В ее волосах не осталось темных прядей, а в руках она держала знакомый с детства шерстяной плед.
— Вы… вы не прогоните меня? — сдавленно выдохнул Андрей, не смея поднять взгляд.
Пожилая женщина подошла ближе, посмотрела прямо в его испуганные, полные раскаяния глаза и тихо ответила:
— Все эти годы я знала правду, сынок. Сережа сам сел за руль пьяным, а ты просто пересел на его место, чтобы спасти память о нем и не оставить его сына сиротой с клеймом преступника. Сережка перед смертью в больнице успел мне все рассказать. Я молчала, потому что ты просил не разрушать его доброе имя. Но теперь твой крест окончен. Пойдем домой.
А вы смогли бы взять чужую вину на себя ради спасения чести близкого человека?Ваша Марфа Викторовна